Ох

Украинская народная сказка

В стародавние времена все это было не так, как ныне, раньше всякие чудеса на свете творились, да и свет-то был не такой, как теперь. Нынче этого ничего нету... Расскажу я вам сказку про лесного царя Оха, какой он был. Давным-давно, не на нашей памяти, а пожалуй, когда еще и отцов и дедов наших не было на свете, жил-был бедный мужик с женой, у них был всего один сын, да и тот не такой, как надо: уродился такой ленивец, что и не приведи господи! И за холодную воду не возьмется, все на печи сидит, только просо пересыпает. Ему уже, пожалуй, лет двадцать, а он все без штанов на печи живет — никогда не слазит, как подадут поесть, поест, а не дадут, то и так обходится.

Вот отец с матерью и горюют:

— Что нам с тобой, сынок, делать, что ты ни к чему не гожий! У других дети своим отцам помогают, а ты только даром у нас хлеб переводишь!

А ему хоть бы что: сидит да просо пересыпает... У других-то пойдет ребенку пятый, шестой год, а он уже отцу-матери в помощь; а этот вот вырос такой детина, что аж под самый потолок, а все без штанов ходит, делать ничего не умеет.

Горевали-горевали отец с матерью, а потом мать и говорит:

— Что ж ты, старик, думаешь с ним делать? Вишь какой он уже вырос, а такой дурень — ничего делать не умеет. Отдал бы ты его хотя бы внаймы. Может, чужие люди его чему-либо дельному научат?

Пораздумали, и отдал его отец к портному в обученье. Вот побыл он там дня три, да и убежал; забрался на печку — опять просо пересыпает. Побил его отец хорошенько, выругал, отдал к сапожнику учиться. Так он и оттуда убежал. Отец опять его побил и отдал учиться кузнечному ремеслу. Но и там он долго не пробыл — убежал. Что делать отцу?

— Поведу, — говорит, — его такого-сякого, в другое царство: уж куда ни отдам внаймы, то отдам, может, оттуда и не убежит. — Взял и повел его.

Идут они и идут, долго ли, коротко ли, вошли в такой дремучий лес, что только небо да землю видать. Входят в лес, утомились немного; видят — стоит у дорожки обгорелый пенек, старик и говорит:

— Притомился я, сяду отдохну маленько. Только стал он на пенек садиться и вымолвил:

— Ох! Как же я утомился! — как вдруг из пенька, откуда ни возьмись, вылазит маленький дедок, сам весь сморщенный, а борода зеленая, аж по колена.

— Что тебе, — говорит, — человече, от меня надобно? Удивился старик: откуда такое диво взялось? И говорит ему:

— Я разве тебя звал? Отвяжись!

— Как же не звал, — говорит дедок, — когда звал!

— Кто же ты такой? — спрашивает старик.

— Я — лесной царь Ох. Ты зачем меня звал?

— Да чур тебя, я и не думал тебя звать! — говорит старик.

— Нет, звал: ты ведь сказал: «Ох!»

— Да это я устал, — говорит старик, — вот и сказал так.

— Куда ты идешь? — спрашивает Ох.

— Куда глаза глядят! — отвечает старик. — Веду своего дурня внаймы отдавать, может, чужие люди его уму-разуму научат. А дома, куда его ни отдавал, он отовсюду убегал.

— Так отдай его мне, — говорит Ох, — я его выучу. Только с таким уговором: как год у меня пробудет, ты придешь за ним и, если его узнаешь, то бери, а не узнаешь — еще год у меня прослужит.

— Хорошо, — говорит старик.

Ударили по рукам, магарыч распили; пошел себе старик домой, а сынка Ох к себе повел.

Вот повел его Ох и ведет прямо на тот свет, под землю, привел к зеленой хатке, камышом крытой; и все в той хатке зеленое: и стены зеленые, и лавки зеленые, и жена Оха зеленая, и дети зеленые, — сказано, все, все. А работницами у Оха Мавки — такие изумрудные, как рута...

— Ну, садись, — говорит Ох своему наймиту, — да маленько поешь.

Подают ему Мавки еду, а еда вся зеленая. Он поел.

— Ну, — говорит Ох, — коли взялся у меня работать, то дровец наруби да в хату принеси.

Пошел работник. Уж рубил или нет, а лег на дровах и — уснул. Приходит Ох, а тот спит. Взял он его, а своим работникам велел наносить дров, его связанного на дрова положил и поджег их. И сгорел работник! Взял тогда Ох и развеял пепел его по ветру, но выпал один уголек из пепла. Окропил его Ох живою водой — вдруг ожил работник и стал малость умней и проворней. Опять велел ему дров нарубить. А тот опять уснул. Ох поджег дрова, спалил работника снова, пепел по ветру развеял, уголек живою водой окропил — ожил работник и стал такой красивый, что лучше нету! Вот сжег его Ох и в третий раз и опять окропил уголек живою водой — и сделался из ленивого парубка такой проворный да красивый казак, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке рассказать.

Пробыл парубок у Оха год. Миновал год, приходит отец за сыном. Пришел в лес к тому обгорелому пеньку, сел и говорит:

— Ох!

Ох и вылез из пенька, говорит:

— Здорово, человече!

— Здорово, Ох!

— А что тебе, человече, надобно? — спрашивает.

— Пришел, — говорит, — за сыном.

— Ну, пойдем, коль узнаешь — бери его с собой, а не узнаешь — еще год у меня прослужит.

Пошел старик за Охом. Приходят к его хате. Ох вынес мерку проса, высыпал — и сбежалось петухов видимо-невидимо.

— Ну, узнавай, — говорит Ох, — где твой сын? Смотрит старик — все петухи одинаковые: один в один, не узнал.

— Ну, — говорит Ох, — ступай домой, раз не узнал. Твой сын еще год у меня прослужит.

Пошел старик домой.

Проходит и второй год. Идет опять старик к Оху. Подошел к пеньку:

— Ох! — говорит.

Ох вылез к нему.

— Иди, — говорит, — узнавай! — И повел его в овчарню, а там — бараны и все один в одного. Смотрел-смотрел старик, но так и не узнал.

— Коли так, ступай домой: твой сын еще год у меня проживет.

Ушел старик пригорюнившись.

Проходит и третий год. Идет старик к Оху. Идет и идет, вдруг навстречу ему дед, весь белый, как кипень, и одежда на нем белая.

— Здорово, человече!

— Доброго здоровья, дед!

— Куда тебя бог несет?

— Иду, — говорит, — к Оху сына своего выручать.

— Как так?

— Да так, мол, и так, — говорит старик.

И рассказал белому деду, как отдал он Оху внаймы своего сына и с каким уговором.

— Э! — говорит дед. — Дело твое плохо! Долго он тебя будет водить.

— Да я, — говорит старик, — и сам уже вижу, что дело плохо, да не знаю, что мне теперь и делать. Может, вы, дедушка, знаете, как мне сына-то выручить?

— Знаю, — говорит дед.

— Так скажите мне, дедушка, миленький: я весь век за вас бога буду молить! Все-таки, какой бы там сын ни был, а родной мне, своя кровинка.

— Так слушай, — говорит дед. — Как придешь к Оху, он выпустит тебе голубей, — будет их зерном кормить. Ни одного из тех голубей не бери, а возьми только того, который есть не станет, а будет он сидеть под грушей да перышки чистить: это твой сын!

Поблагодарил старик деда и пошел. Приходит к пеньку.

— Ох! — говорит.

Ох и вылез к нему и повел его в свое лесное царство. Вот высыпал Ох мерку пшеницы, созвал голубей. Слетелось их такое множество, что боже ты мой! И все один в одного.

— Ну, узнавай, — говорит Ох, — где твой сын. Коль узнаешь — твой будет, а не узнаешь — мой!

Вот все голуби клюют пшеницу, а один сидит под грушей, нахохлился и перья чистит. Старик говорит:

— Вот это мой сын!

— Ну, угадал! Бери, коли так.

Ох обратил голубя в такого красивого парубка, что лучшего во всем свете не найти. Сильно обрадовался отец, обнимает сына, целует, оба радуются.

— Пойдем, сын, домой. Вот и пошли.

Идут по дороге, беседуют. Отец расспрашивает, как ему у Оха жилось. Сын все рассказывает, а отец жалуется, как бедствует он, а сын слушает. А потом отец говорит:

— Что же нам теперь, сыне, делать? Я бедняк, и ты бедняк. Прослужил ты три года, да ничего не заработал.

— Не горюйте, таточку, все устроится. Будут, — говорит, — в лесу панычи на лис охотиться; вот обернусь я борзою собакой, поймаю лису, и захотят панычи меня у вас купить, а вы меня за триста рублей и продайте, только продавайте без цепочки: будут у нас деньги, разживемся.

Идут они и идут; глядь — на опушке собаки за лисицей гонятся: никак лиса убежать не может, а борзая никак ее не нагонит. Вмиг обернулся сын борзою собакой, догнал лисицу и поймал. Выскочили из лесу панычи:

— Это твоя собака?

— Моя!

— Хорошая борзая! Продай ее нам.

— Купите.

— Что ж тебе за нее дать?

— Триста рублей без цепочки.

— На что нам твоя цепочка, мы ей золоченую сделаем. Бери сто!

— Нет.

— Ну, забирай деньги, давай собаку.

Отсчитали деньги, взяли борзую и стали опять за лисой гоняться. А она как погнала лису да прямо в лес: обернулась там парубком, и явился он снова к отцу.

Идут они и идут, а отец и говорит:

— Что нам, сын, этих вот денег? Только разве хозяйством обзавестись да хату подновить...

— Не горюйте, таточку, еще будут. Сейчас, — говорит, — будут панычи за перепелами с соколом охотиться. Вот обернусь я соколом, и станут они меня у вас покупать, а вы продайте меня опять за триста рублей, только без колпачка.

Идут они полем, глядь — спустили панычи на перепела сокола. Гонится сокол, а перепел убегает: сокол не догонит, перепел не убежит. Обернулся тогда сын соколом, вмиг насел на перепела. Увидали это панычи.

— Это твой сокол?

— Мой.

— Продай его нам.

— Купите.

— Что хочешь за него?

— Коль дадите триста рублей, то берите себе, да только без колпачка.

— Мы ему парчовый сделаем.

Сторговались, продал старик сокола за триста рублей. Вот пустили панычи сокола за перепелом, а он как полетел — и прямо в лес, обернулся парубком и опять к отцу воротился.

— Ну, теперь мы маленько разжились, — говорит старик.

— Подождите, таточку, еще будет! Как станем проходить мимо ярмарки, обернусь я конем, а вы меня продайте. Дадут вам за меня тыщу рублей. Да только продавайте без уздечки.

Подходят к местечку, а там ярмарка большая или что-то вроде того. Обернулся сын конем, а конь такой, словно змей, что и подступить к нему страшно! Ведет отец коня за уздечку, а тот так и гарцует, копытами землю бьет. Посходились купцы, торгуются.

— За тыщу, — говорит, — без уздечки продам.

— Да зачем нам твоя уздечка! Мы ему серебряную, золоченую сделаем!

Дают пятьсот.

— Нет!

А тут цыган подходит, слепой на один глаз.

— Что тебе, старик, за коня?

— Тыщу без уздечки.

— Э, дорого, батя, бери пятьсот с уздечкой!

— Нет, не рука, — говорит отец.

— Ну, шестьсот... бери!

Как начал цыган торговаться, а старик и копейки не уступает.

— Ну, бери, батя, только с уздечкой.

— Э, нет, уздечка моя!

— Милый человек, да где ж это видано, чтоб продавали коня без узды? Как же его взять-то?..

— Как хочешь, а уздечка моя! — говорит старик.

— Ну, батя, я тебе еще пять рубликов накину, только с уздечкой.

Подумал старик: «Уздечка каких-нибудь три гривны стоит, а цыган дает пять рублей», — взял да и отдал.

Распили магарыч. Взял старик деньги и пошел домой, а цыган вскочил на коня и поехал. А был то не цыган. Ох цыганом обернулся.

Несет конь Оха выше дерева, ниже облака. Спустились в лесу, приехали к Оху. Поставил он коня в стойло, а сам в хату пошел.

— Не ушел-таки из моих рук, вражий сын, — говорит жене.

Вот в полдень берет Ох коня за узду, ведет к водопою, к реке. Только привел к реке, а конь наклонился напиться, обернулся окунем и поплыл. Ох, не долго думая, обернулся щукой и давай за окунем гнаться. Вот-вот нагонит, окунь развернул плавники, махнул хвостом, а щука и не может схватить. Вот догоняет его щука и говорит:

— Окунек, окунек! Повернись ко мне головой, давай с тобой побеседуем!

— Ежели ты, кумушка, беседовать хочешь, то я и так услышу!

Нагоняет щука окуня и говорит:

— Окунек, окунек, повернись ко мне головой, давай с тобой побеседуем!

А окунек расправил плавники:

— Коль ты, кумушка, беседовать хочешь, я и так услышу.

Долго гонялась щука за окунем, а поймать не может.

Вот подплывает окунь к берегу, а там царевна белье полощет. Обернулся окунь гранатовым перстнем в золотой оправе, увидела его царевна и вытащила из воды. Приносит домой, похваляется:

— Ах, какой я, батюшка, красивый перстенек нашла!

Любуется отец, а царевна не знает, на какой его палец и надеть: такой он красивый!

А тут в скором времени царю докладывают, что явился, мол, какой-то купец. (А это Ох купцом обернулся.) Вышел царь:

— Что тебе, старичок, надо?

— Так, мол, и так: ехал я, — говорит Ох, — на корабле по морю, вез в родную землю своему царю перстень гранатовый да уронил его в воду. Не нашел ли кто его из ваших?

— Да, — говорит царь, — дочка моя нашла. Позвали ее. И как начал Ох ее просить, чтобы отдала, — а то мне, говорит, и на свете не жить, коль не привезу того перстня!

А она не отдает, да и все!

Тут уж и царь вмешался:

— Отдай, — говорит, — дочка, а то из-за нас будет беда старику!

А Ох уж так просит:

— Что хотите с меня берите, только перстень отдайте.

— Ну, коль так, — говорит царевна, — то пускай будет ни мне, ни тебе! — и кинула перстень оземь... и рассыпался он пшеном по всему дворцу. А Ох, не долго думая, обернулся петухом и давай то пшено клевать. Клевал, клевал, все поклевал, но одно пшенное зернышко закатилось царевне под ногу, вот он его не заметил. Только поклевал, вмиг вылетел в окно и полетел.

А из пшенного зернышка обернулся парубок, да такой красивый, что царевна как глянула, так сразу ж в него влюбилась — просит царя и царицу, чтобы выдали ее за него замуж.

— Ни за кем, — говорит, — не буду я счастлива, только с ним мое счастье!

Долго не соглашался царь отдавать свою дочку за простого парубка, а потом согласился. Благословили их, обвенчали да такую свадьбу сыграли, что весь мир на ней побывал.

И я там был, мед-вино пил, хоть во рту не было, а по бороде текло, потому она у меня и побелела.

Источник и примечания

Ох. — Записал Я. Новицкий в с. Ольгинское близ Мариуполя (Жданов) от сказочника Ф. Панчишко. Малорусские народные предания и рассказы. Свод М. Драгоманова. Киев, 1876. Другая запись И. Рудченко в Гадяче на Полтавщине. Народные южнорусские сказки. Издал И. Рудченко. Вып. II, Киев, 1870.

Составитель сборника и переводчик Григорий Николаевич Петников

  • Украинские сказки и легенды. Издательство «Таврия», г. Симферополь. 1971 г. 352 c.

Ох

Украинская народная сказка

Давным-давно, не на нашей памяти, а пожалуй, когда ещё и отцов и дедов наших не было на свете, жил-был бедный мужик с женой, и был у них всего один сын, да и тот не такой, как надо: уродился таким лентяем, что просто беда! И за холодную воду не возмётся, всё на печи сидит да просо пересыпает. Ему уже, пожалуй, лет двадцать, а он всё, как дадут поесть, поест, а не дадут, то и так обходится.

Отец с матерью горюют:

— Что нам с тобой, сынок, делать, что ты ни к чему не годен? У других дети своим родителям помогают, а ты только хлеб даром ешь?

А ему хоть бы что: сидит да просо пересыпает... Горевали-горевали отец с матерью, а потом мать и говорит:

— Что ж ты, старик, думаешь? Вишь, какой он уже вырос, а такой дурак — ничего делать не умеет. Нанял бы ты его куда-нибудь, может, чужие люди его чему научат?

Посоветовались, и отдал отец его на портного учиться. Вот побыл он там дня три и убежал; забрался на печку — опять просо пересыпает.

Побил его отец хорошенько, отдал к сапожнику учиться. Да он и оттуда убежал. Отец опять его побил и отдал учиться кузнечному ремеслу. Но и там он долго не пробыл — убежал.

— Что же делать? Поведу, — говорит отец, — такого-сякого, в другое царство: уж куда ни отдам, а отдам — может, хоть оттуда не убежит.

Взял и повёл его. Идут, идут, долго ли, коротко ли, вошли в такой дремучий лес, что только небо да землю видать. Входят в лес, притомились немного; глядь — стоит у тропинки обгорелый пенёк, старик и говорит:

— Притомился я — сяду отдохну чуток. Вот садится он на пенёк:

— Ох! Как же я утомился!

Только сказал это, как вдруг из пенька, откуда ни возьмись, вылезает маленький дедок, сам сморщенный, а борода зелёная, до самых колен.

— Что тебе, — говорит, — человече, от меня надобно?

Удивился старик: откуда такое диво взялось? И говорит ему:

— Я разве тебя звал? Отвяжись!

— Как же не звал, — говорит дедок, — когда звал!

— Кто же ты такой? — спрашивает старик.

— Я, — говорит дедок, — лесной царь Ох. Зачем ты меня звал?

— Да чур тебя, я и не думал тебя звать! — говорит старик.

— Нет, звал: ты сказал: «Ох!»

— Да это я устал, — говорит старик, — вот и сказал.

— Куда же ты идёшь? — спрашивает Ох.

— Куда глаза глядят! — отвечает старик. — Веду своего дурачка внаймы отдавать — может, чужие люди его уму-разуму научат, ведь дома куда ни отдам, убежит.

— Так отдай его мне, — говорит Ох, — я его выучу. Только уговор: как год минёт и ты придёшь за ним, то если узнаешь его — бери, а не узнаешь — ещё год у меня прослужит!

— Ладно, — говорит старик.

Ударили по рукам, и пошёл старик домой, а сынка Ох к себе повёл.

Вот как повёл его Ох, так и ведёт прямо на тот свет, под землю, и привёл к зелёной хатке, камышом утыканной. И всё в той хатке зелёное: и стены зелёные, и лавки зелёные, и жена Оха зелёная, и дети, словом — всё-всё. А работницами у Оха мавки — такие изумрудные, как рута...

— Ну, садись, — говорит Ох своему работнику, — да маленько поешь.

Подают мавки еду — и еда зелёная. Поел он.

— Ну, — говорит Ох, — пойди же, работничек, дров наруби да в хату наноси.

Пошёл работник. Уж рубил или нет, а лёг на дровах и уснул. Приходит Ох, а тот спит. Велел он дров наносить, положил связанного работника на дрова и поджёг их. Сгорел работник! Взял тогда Ох пепел, развеял по ветру, а один уголёк возьми да и выпади из пепла. Окропил его Ох живою водою — ожил снова работник, только уже проворнее стал.

Опять велел ему Ох дров нарубить, а тот опять уснул. Он поджёг дрова, сжёг работника, пепел по ветру развеял, уголёк живою водой окропил — вновь ожил работник и стал такой красивый, что лучше нету! Вот сжёг его Ох в третий раз и опять окропил уголёк живою водой — и сделался из ленивого парубка такой проворный да красивый казак, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать.

Пробыл парубок у Оха год. Миновал год, идёт отец за сыном. Пришёл в лес, к тому обгорелому пеньку, сел и говорит:

— Ох!

Ох и вылез из пенька и молвит:

— Здорово, человече!

— Здорово, Ох!

— А что тебе, человече, надобно? — спрашивает Ох.

— Пришёл, — говорит, — за сыном.

— Что ж, иди: коль узнаешь — бери его с собой, а не узнаешь — ещё год прослужит.

Пошёл старик за Охом. Приходит к его хате. Ох вынес мерку проса, высыпал — сбежалось петухов видимо-невидимо.

— Ну, узнавай, — говорит Ох, — где твой сын? Смотрел-смотрел старик — все петухи одинаковые: один в один, не узнал.

— Ну, — говорит Ох, — ступай домой, раз не узнал. Твой сын ещё год у меня прослужит.

Пошёл старик домой.

Вот проходит и второй год. Опять идёт старик к Оху. Подошёл к пеньку:

— Ох! — говорит. Ох вылез к нему.

— Иди, — говорит, — узнавай!

Завёл его в овчарню, а там — бараны, и все один в одного. Смотрел-смотрел старик да так и не узнал.

— Коли так, ступай домой: твой сын ещё год у меня проживёт.

Ушёл старик, пригорюнившись.

Проходит и третий год. Идёт старик к Оху. Идёт да идёт, вдруг навстречу ему дед, весь белый, как молоко, и одежда на нём белая.

— Здорово, человече!

— Доброго здоровья, дед!

— Куда тебя доля ведёт?

— Иду, — говорит, — к Оху сына выручать.

— Как?

— Да так, мол, и так, — говорит старик. И рассказал белому деду, как отдал он Оху внаймы своего сына и с каким уговором.

— Э! — говорит дед. — Дело твоё плохо! Долго он тебя будет водить за нос.

— Да я уж, — говорит старик, — и сам вижу, что дело плохо, да не знаю, что теперь и делать. Может, вы, дедушка, знаете, как мне сына-то узнать?

— Знаю! — говорит дед.

— Так скажите мне, дедушка, миленький! Всё-таки, какой бы там сын ни был, а родной мне, своя кровинка.

— Тогда слушай, — говорит дед. — Как придёшь к Оху, он выпустит голубей, но ты ни одного не бери, а возьми только того, который будет под грушей сидеть да пёрышки чистить: это твой сын!

Поблагодарил старик деда и пошёл. Приходит к пеньку.

— Ох! — говорит.

Ох вылез и повёл его в своё лесное царство. Вот высыпал Ох мерку пшеницы, созвал голубей.

Слетелось их великое множество, и все — как один.

— Узнавай, — говорит Ох, — где твой сын. Узнаешь — твой, не узнаешь — мой!

Вот все голуби клюют пшеницу, а один сидит под грушей, нахохлился и перья чистит. Старик и говорит:

— Вот мой сын!

— Ну, угадал! Коли так — бери.

И превратил Ох голубя в такого красивого парубка, что лучше во всём свете не сыскать. Сильно обрадовался отец, обнимает сына, целует. Оба радуются!

— Пойдём же, сын, домой. Вот и пошли.

Идут по дороге, разговаривают. То отец расспрашивает, как у Оха жилось; сын рассказывает. То отец жалуется, как он бедствует; сын слушает. А потом отец и говорит:

— Что же нам теперь, сынок, делать? Я бедняк, и ты бедняк. Прослужил ты три года, да ничего не заработал.

— Не горюйте, тато, всё устроится. Смотрите, — говорит, — будут здесь панычи на лис охотиться, вот я и обернусь борзою и поймаю лису. Захотят панычи меня у вас купить, так вы меня за триста рублей и продайте, только продавайте без цепочки; вот и появятся у нас деньги, разживёмся!

Идут они, идут; глядь — на опушке собаки лису гоняют — так гоняют, так гоняют: никак лиса не убежит, а борзая никак не нагонит. Вмиг обернулся сын борзой, догнал лису и поймал. Выскочили из лесу панычи:

— Это твоя борзая?

— Моя!

— Славная борзая! Продай её нам.

— Купите.

— Что ж тебе за неё дать?

— Триста рублей, без цепочки.

— На что нам твоя цепочка, мы ей золочёную сделаем! Бери сто!

— Нет.

— Ну, забирай деньги, давай борзую.

Отсчитали деньги, взяли борзую — давай охотиться. Выпустили её опять на лису. Она как погнала её, да прямо в лес: обернулась там парубком, и он явился снова к отцу.

Идут они, идут, а отец и говорит:

— Что нам, сын, эти деньги? Только и всего, что хозяйством обзавестись да хату починить...

— Не горюйте, тато, ещё будут. Сейчас, — говорит, — будут панычи за перепелами с соколом охотиться. Вот обернусь я соколом, и станут они меня покупать, а вы и продайте опять за триста рублей, только без колпачка.

Вот идут они полем, глядь — спустили панычи на перепела сокола. Гонится сокол, а перепел убегает; сокол не догонит, перепел не убежит. Обернулся сын соколом, вмиг настиг перепела. Увидали панычи:

— Это твой сокол?

— Мой.

— Продай его нам.

— Купите.

— Что хочешь за него?

— Коль дадите триста рублей, то берите, только без колпачка.

— Мы ему из парчи сделаем! Сторговались, продал старик сокола за триста рублей. Вот пустили панычи сокола за перепелом, а он как полетел — и прямо в лес, обернулся парубком и опять к отцу воротился.

— Ну, теперь мы маленько разжились, — говорит старик.

— Погодите, тато, ещё будет! Как станем проходить мимо ярмарки, обернусь я конём, а вы меня продавайте. Дадут вам за меня тысячу рублей. Да только продавайте без уздечки.

Вот подходят к городку, что ли, а там ярмарка.

Обернулся сын конём — такой конь, словно змей, и подступиться страшно! Ведёт отец коня за уздечку, а тот гарцует, копытами землю бьёт. Сошлись купцы, торгуются.

— Коли за тысячу, — говорит, — без уздечки, то и забирайте!

— Да зачем нам твоя уздечка! Мы ему из серебра золочёную сделаем!

Дают пятьсот.

— Нет!

А тут цыган подходит, слепой на один глаз.

— Что тебе, старик, за коня?

— Тысячу, без уздечки.

— Э, дорого, батя, бери пятьсот с уздечкой!

— Нет, не с руки, — говорит отец.

— Ну, шестьсот... бери!

Как стал цыган торговаться, как стал — да старик и копейки не уступает.

— Ну, бери, батя, только с уздечкой.

— Э, нет, цыган: уздечка моя!

— Мил человек, да где ж это видано, чтоб коня продавали без узды?

— Как хочешь, а уздечка моя! — говорит старик.

— Ну, батя, я тебе ещё пять рубликов накину, — только с уздечкой.

Подумал старик: «Уздечка каких-то три гривны стоит, а цыган даёт пять рублей». Взял да и отдал. Пошёл старик с деньгами домой, а цыган — на коня и поехал. Но был он не цыган — то Ох цыганом обернулся.

Несёт конь Оха выше дерева, ниже облака. Спустились в лесу, приехали к Оху. Поставил он коня в стойло, а сам в хату пошёл.

— Не ушёл-таки из моих рук, вражий сын, — говорит жене.

Вот в полдень берёт Ох коня за узду, ведёт к водопою, к реке. Только привёл к реке, а конь наклонился пить да и обернулся окунем и поплыл. Ох, не долго думая, обернулся щукой и давай за. окунем гнаться. Только нагонит, а окунь развернёт плавники, повернётся хвостом, вот щука и не ухватит. Догоняет его щука и говорит:

— Окунёк, окунёк! Повернись-ка головой, побеседуем с тобой!

— Коль ты, кумушка, побеседовать хочешь, — говорит окунёк щуке, — то я и так услышу!

Опять нагонит щука окуня:

— Окунёк, окунёк, повернись-ка головой, побеседуем с тобой!

А окунёк расправит плавники да и говорит:

— Коль ты, кумушка, побеседовать хочешь, то я и так услышу.

Долго гонялась щука за окунем, — ан нет, не поймать!

Вот подплывает окунь к берегу, а там царевна бельё полощет. Обернулся окунь гранатовым перстнем в золотой оправе, увидела его царевна и достала из воды. Приносит домой, похваляется:

— Какой я, батюшка, красивый перстенёк нашла!

Любуется отец, а царевна не знает, на какой палец его и надеть: красивый такой!

А погодя докладывают царю, что явился какой-то купец. (А это Ох купцом обернулся.) Вышел царь:

— Чего тебе надо?

— Так, мол, и так: ехал я, — говорит Ох, — на корабле по морю. Вёз в свою землю царю перстень гранатовый, да и уронил его в воду. Не нашёл ли кто из ваших?

— Да, — говорит царь, — дочка моя нашла. Позвали её. Как начал Ох её просить, чтоб отдала, — а то ему, говорит, и на свете не жить, коль не привезёт того перстня! А она не отдаёт, и всё! Тут уж и царь вмешался.

— Отдай, — говорит, — дочка, а то из-за нас будет беда человеку, — отдай!

А Ох уж так просит:

— Что хотите, то и берите у меня — только отдайте мне перстень!

— Ну, коль так, — говорит царевна, — то не будет ни мне, ни тебе! — и хватила перстнем о землю. Рассыпался тот перстень пшеном — так и раскатилось по всему дому. А Ох, не долго думая, обернулся петухом и давай то пшено клевать. Клевал, клевал, всё склевал, но одно пшённое зёрнышко закатилось под ноги царевне, — он его и не заметил. Только поклевал — вмиг в окно и полетел.

А пшённое зёрнышко обернулось парубком, да таким красивым, что царевна как увидела, так сразу и влюбилась — и так уже просит царя и царицу, чтобы выдали за него:

— Ни за кем, — говорит, — я счастливой не буду, а за ним моё счастье!

Долго царь кривился: «Как это за простого парубка отдавать свою дочку?» А потом посоветовались — и благословили их, обвенчали, да такую свадьбу сыграли, что весь люд на ней побывал!

И я там был, мёд-вино пил, хоть во рту не было, а по бороде текло — потому она у меня и побелела!

Источник и примечания

Перевёл Г. Петников

  • Украинские народные сказки: Сб.: Для дошк. и мл. шк. возраста /Пер. с укр.; Худож. В. Г. Мельниченко. — К.: Вэсэлка, 1990. — 222 с: ил.