Царевна-жаба

Украинская народная сказка

ЦАРЕВНА-ЖАБА — Украинская народная волшебная сказка
ЦАРЕВНА-ЖАБА — Украинская народная волшебная сказка

Где-то в некотором царстве жили-были царь с царицей. И было у них три сына, как соколы ясные. Вот повыросли уже сыновья, такими парубками стали, что ни вздумать, ни взгадать — только в сказке рассказать. Подошла пора им жениться. Царь с царицей, пораздумав хорошенько, сыновей созвали и говорят:

— Сыны мои, соколы! Вот вы уже на возрасте, пора вам себе и невест подыскивать.

— Пора, — говорят, — батюшка, пора!

— Собирайте же, — говорит, — дети, колчаны серебряные и стрелочки медные накладывайте да пускайте в чужие земли далекие: на чей двор стрела попадет, там тому и невесту брать.

Вот вышли они, натянули луки и давай стрелы пускать. Пустил стрелу старший — загудела стрела по поднебесью и попала в другое царство, прямо к царю в садик. На ту пору по саду царевна прогуливалась, подняла стрелу, любуется. Пришла к отцу, похваляется.

— Какую я, батюшка, красивую стрелочку нашла!

— Не отдавай же, — говорит царь, — ее никому, а только тому, кто тебя в жены возьмет.

А тут спустя некоторое время приезжает старший царевич, просит у нее стрелу.

— Не дам, — говорит, — этой стрелы никому! Только отдам тому, кто меня замуж возьмет.

— Я, — говорит царевич, — тебя возьму. Сговорились. Поехал он.

Пустил стрелу средний царевич — взвилась стрела ниже облака, выше леса и упала в княжий двор. Княжна в ту пору на крылечке сидела, увидела, подняла стрелочку.

— Какую я, батюшка, красивую стрелочку нашла!

— Так не отдавай же ее никому, — говорит князь, — а отдай только тому, кто тебя замуж возьмет.

Вот приезжает и второй царевич, средний, просит стрелочку. Ответила она так же, как и та. И этот говорит»

— Я тебя возьму. Сговорились. Поехал.

Подошел черед пускать стрелу младшему. Иван-царевич — звали его Иван-царевичем — как выстрелит, загудела стрела, ни высоко, ни низко — повыше хат, и упала ни далеко, ни близко — возле села в болото. А на кочке жаба сидела и подняла ту стрелочку. Приходит Иван-царевич, просит:

— Верни мне стрелу!

— Не отдам, — говорит жаба, — этой стрелки никому, а отдам только тому, кто меня замуж возьмет.

Подумал Иван-царевич: «Как-таки так зеленую жабу в жены брать?» Постоял над болотом, погрустил и пошел домой, плача.

Вот уже время им к отцу идти, говорить: кто какую себе невесту сыскал. А те двое — старший и средний — уж так рады, что боже ты мой. А Иван-царевич идет и плачет. Отец у них спрашивает:

— Ну, расскажите-ка, сыны мои, мои соколы, каких вы мне невесток нашли?

Старший и говорит:

— Я, батя, царевну нашел. Средний:

— Я — княжну.

А Иван-царевич стоит и слова не вымолвит — так плачет, так плачет!..

— А ты, Иван-царевич, чего плачешь?

— Как же, — говорит, — мне не плакать, если у братьев жены как жены, а мне из болота зеленую жабу приходится брать. Разве она мне ровня?

— Бери, — говорит царь, — видно, доля твоя такая!

Вот и поженились царевичи. Старший взял царевну, средний — княжну, а Иван-царевич — зеленую жабу из болота. Вот поженились они и живут себе, поживают. Вздумалось раз царю узнать: какая из невесток лучше рушники сумеет соткать. И наказывает: «Чтоб назавтра к утру рушники соткали да принесли показать; погляжу, какая из них ткачиха получше?»

Идет Иван-царевич домой, плачет, а жаба вылезла навстречу, спрашивает:

— О чем, Иван-царевич, плачешь?

— Да как же мне не плакать, если велел наш отец, чтоб назавтра каждая невестка рушник ему выткала.

— Не плачь, все уладится! Ложись да спи!

Лег он, уснул. А она взяла жабий кожушок с себя сбросила, вышла на двор, крикнула-свистнула — откуда и взялись девчата-прислужницы, выткали рушники, красиво орлов понашивали и отдали ей. Она взяла, положила их возле Ивана-царевича, опять жабий кожушок на себя надела и сделалась такой жабой, как и была. Просыпается Иван-царевич, глядь — а рушники готовы, да такие, каких он еще отродясь не видывал. Обрадовался он, понес царю. Благодарит его отец за рушники очень. А рушники тех — так себе, простенькие, царь их па кухню отдал, а жабьи у себя на образа повесил.

Вот отдал отец новый приказ, чтоб напекли невестки гречаников и ему принесли: кто лучше приготовит?

Идет Иван-царевич домой, опять плачет. Вылезла жаба ему навстречу, квакает:

— Иван-царевич, о чем плачешь?

— Как же мне не плакать? Велел отец гречаники напечь, а ты не умеешь!

— Не плачь, напечем! Ложись да спи!

Он лег, уснул. А те две невестки подошли к окну, смотрят, что она будет делать. А она взяла, опару пожиже заквасила, не густо подбила, не густо и замесила; потом полезла на печь, пробила дырку вылила туда, а гречаники так по поду и расплылись. А невестки поскорей домой, и ну себе так делать. Напекли таких гречаников, что разве только собакам выкинуть.

А она жабий кожушок с себя скинула, и только те ушли, вышла на двор, крикнула-свистнула, и откуда взялись девчата-прислужницы. И велела она им, чтоб до восхода солнца гречаники были. Те в скором времени принесли ей гречаники — как солнышко, такие красивые! Она взяла, положила и возле Ивана-царевича, а сама жабий кожушок на себя — и стала опять такой же зеленой жабой, как и была.

Просыпается Иван-царевич, видит — а возле него гречаники, один другого краше. Обрадовался он, понес царю. Весьма царь ему благодарен. А гречаники тех невесток собакам отдал, а эти к столу велел подавать.

Вот приказал царь опять своим сыновьям, чтоб в такой-то и такой-то день пожаловали к нему на пир вместе с женами. Старшие братья радуются, а Иван-царевич идет домой, голову повесил и плачет. Вылезла жаба ему навстречу, спрашивает:

— О чем, Иван-царевич, плачешь?

— Как же мне не плакать, если отец велел нам с женами на пир к нему ехать. Как же я тебя повезу?

— Не плачь, — говорит, — ложись спать-почивать, как-нибудь да поедем!

Он лег и уснул. Вот дождались того дня, когда пир, — пригорюнился снова Иван-царевич.

— Не печалься, — говорит, — Иван-царевич, поезжай ты сначала один! А как станет дождик накрапывать, знай, что жена твоя дождевою росой умывается; а как заблестит молния

— жена твоя в дорогие одежды одевается; а как загремит гром — то уже едет.

Оделся Иван-царевич, сел и поехал. Приезжает, видит — старшие братья со своими женами уже там. Сами красиво одеты, а жены в золоте, в шелках, в оксамитах, в монистах драгоценных. Стали братья над ним подсмеиваться:

— Что же ты, братец, один приехал? Ты бы ее хоть в платочек завязал да привез...

— Не смейтесь, — говорит, — после приедет... Только стал дождик накрапывать, а Иван-царевич и говорит:

— Это моя милая женушка дождевой росой умывается! Братья над ним смеются.

— Ты что, одурел, — говорят, — что мелешь такое? Только блеснула молния, а Иван-царевич и говорит:

— Это моя женушка в дорогие одежды одевается! Братья только плечами пожимают: был брат такой, как следует, да вот одурел, видно.

И вдруг как зашумит, загремит гром, так весь дворец и задрожал, а царевич и говорит:

— Это ж моя голубушка едет!

И вправду, подлетела к крыльцу коляска в шесть коней запряжена, а кони — как змеи! Вышла она оттуда... Так все и оторопели — такая красавица!

Вот обедать уселись. Царь и царица, и оба старшие брата на нее не наглядятся: сказано — такая красавица, такая красавица, что и не рассказать! Обедают, а она кусочек в рот, а кусочек за рукав прячет, ложку в рот, а ложку за рукав. А те невестки на нее глядят и себе тоже: ложку в рот, а ложку за рукав, кусочек в рот, а кусочек за рукав.

Вот пообедали, вышли на двор. Заиграли музыканты — стал отец к танцам приглашать. Те невестки не хотят: «Пускай, мол, она танцует». Вот и пустилась она с Иваном-царевичем в пляс, как начала танцевать, и земли не касается — легко да красиво! Махнула вдруг правым рукавчиком, в который кусочки прятала, — и сделался вмиг сад, а в том саду столб, а по тому столбу кот ходит: идет вверх — песни поет, вниз идет — сказки сказывает. Танцевала, танцевала — махнула потом левым рукавом — в том саду речка сделалась, а на речке лебеди плавают. Все так и дивуются, словно дети малые. Вот потанцевала она, села отдохнуть. А те невестки в пляс пустились. Танцуют, и как махнули правым рукавом, так косточки и вылетели да прямо царю в лоб. Махнули левым — царю глаза забрызгали.

— Хватит, хватит, а то глаза мне еще повыбиваете! Они и перестали. Уселись все на завалинке. Музыка играет, уже царские придворные танцуют.

А Иван-царевич на жену поглядывает и себе тоже удивляется: как вдруг так из зеленой жабы да такая красивая молодица сделалась, что и глаз не оторвать! Потом велел подать себе коня, поскакал домой наведаться: откуда она все это понабирала? Приезжает, вошел в светлицу, глядь — а там лежит жабий кожушок. В печке топилось — он тот кожушок в огонь, — только дымок пошел... Опять к царю возвращается, — как раз к ужину подоспел. Долго они еще там гуляли, — только перед рассветом разъехались. Поехал и Иван-царевич со своей женой.

Приезжают домой. Вошла она в светлицу, огляделась, глядь — нет кожушка... Искала-искала...

— Не видал ли, — спрашивает, — ты, Иван-царевич, моей одежды?

— Какой?

— Да я здесь, — говорит, — свой кожушок сбросила.

— Я его сжег, — отвечает Иван-царевич.

— Ох, что ж ты мне наделал, Иван! Не трогал бы ты его, была бы я вечно твоей, а теперь придется нам разлучиться, может, навеки...

Плакала-плакала, кровавыми слезами обливалась, а потом и говорит:

— Прощай! Ищи меня в тридесятом царстве, у бабы-яги, костяной ноги!

Взмахнула ручками, обернулась кукушкою; окно было открыто — вылетела, порхнула.

Долго Иван-царевич за женой убивался, долго плакал горькими слезами, раздумывал, людей спрашивал, что ему делать? Никто не мог дать совета. Взял он лук серебряный, набрал в торбу хлеба, через плечо тыкву повесил — пошел на поиски.

Идет и идет. Попадается ему навстречу дед, как лунь седой, и спрашивает:

— Здорово, Иван-царевич! Куда тебя бог несет?

— Иду, — говорит, — дедушка, куда глаза глядят, свою жену разыскивать, где-то она в тридесятом царстве, у бабы-яги, костяной ноги; иду, сам не знаю куда... Может, вы дедушка, знаете, где она живет?

— Как же, — говорит, — не знать? Знаю.

— Так скажите, дедушка, будьте добры, и мне!

— Э, да что тебе говорить: говори не говори — все одно не дойдешь!

— Дойду не дойду, а скажите: я за вас век буду бога молить!

— Ну, если уж тебе, — говорит, — очень надобно, то на тебе клубочек, пусти его — куда покатится, туда и ты за ним ступай: как раз и попадешь к самой бабе-яге, костяной ноге.

Поблагодарил Иван-царевич деда за клубочек, взял, пустил: покатился клубочек, а он следом пошел.

Идет и идет таким дремучим лесом, что кругом даже темно. Попадается ему навстречу медведь. Наложил он медную стрелу на серебряный лук, собрался стрелять. А медведь ему и говорит:

— Не бей меня, Иван-царевич, я тебе в великой беде пригожусь!

Он пожалел его — не убил.

Идет дальше, вышел на опушку леса, — сидит сокол на дереве. Наложил он медную стрелу на серебряный лук, хотел стрелять. А сокол ему и говорит:

— Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе в великой беде пригожусь!

Пожалел он его — не убил.

Идет и идет, клубочек впереди катится, а он за ним следом идет и дошел до самого синя-моря. Видит — лежит на берегу щука зубастая, без воды пропадает на солнце. Он хотел ее взять да съесть, а она и просит:

— Не ешь меня, Иван-царевич. Кинь лучше в море, я тебе в большой беде пригожусь!

Бросил он ее в море, пошел дальше. Вот и дошел уже до самого тридесятого царства. Глядь — стоит хатка на курьей лапке, камышом подперта, — а то б развалилась. Он вошел в ту хатку, а там лежит на печи баба-яга, костяная нога, ноги на печи раскинула, а голову на край положила:

— Здравствуй, Иван-царевич! Волей или неволей пожаловал? Сам ли от кого прячешься или кого ищешь?

— Нет, бабуся, не прячусь я, а ищу свою жену милую, жабу зеленую.

— Знаю, знаю! — говорит баба-яга.

— Где ж она, бабуся? Скажите!

— У моего братца в работницах служит.

Вот начал он ее упрашивать, чтоб сказала, где ее брат живет, а она и говорит:

— Есть там на море остров, там его дом находится. Только смотри, чтоб беды тебе не было: как увидишь ее, хватай поскорей и беги с ней без оглядки.

Поблагодарил он бабу-ягу, пошел. Идет и идет, дошел до моря, глянул — а морю и конца-края не видно. И где тот остров, кто его знает! Вот бредет он по-над морем, голову понурив, печалится. Вдруг выплывает щука:

— О чем, Иван-царевич, печалишься?

— Так, — говорит, — и так: есть на море остров, да никак не могу до него добраться.

— Не горюй! — говорит.

Ударила хвостом по воде, — сделался такой мост, что и у царя такого нет: сваи серебряные, золотые перила, а помост стеклом настелен, — идешь, словно по зеркалу. Иван-царевич и пошел по тому мосту и дошел прямо до самого острова.

Дошел до острова, глядь — а там такой лес дремучий, что ни пройти, ни пробраться, и темный, претемный. Ходит Иван-царевич по-над лесом и плачет, ходит и плачет. А тут и хлеба уже не хватило — есть нечего. Сел он на песочке, пригорюнился: «Пропал!» — думает. Вдруг бежит мимо него Заяц, и вдруг откуда ни возьмись сокол, ударил зайца, убил. Взял Иван-царевич зайца, снял с него шкуру, добыл огня, потерев палочку об дерево; сжарил зайца на вертеле, съел.

Вот наелся и призадумался: как теперь до дворца добраться? Ходит опять по-над лесом; а лес, сказано, такой, что не пройти. Ходил, ходил, вдруг — глядь — идет медведь.

— Здравствуй, Иван-царевич! Что это ты тут бродишь?

— Хочу, — говорит, — как-нибудь во дворец пробраться, да никак из-за леса нельзя.

— Я тебе помогу!

И как взялся медведь дубы ломать, такие дубы с корнем выворачивает, в полтора обхвата!

Выворачивал, выворачивал, пока утомился. Пошел воды напился и как начал опять ломать!.. Вот-вот тропочку проложит. Опять пошел воды напился, опять ломает. Проложил тропочку прямо до самого дворца. Пошел Иван-царевич.

Вот идет Иван-царевич по той тропочке — видит, среди леса такая красивая поляна, а на поляне той стеклянный дворец стоит. Он пошел туда, в тот дворец. Отворил одни двери, железные, никого нету; отворил вторые, серебряные, — и там никого нету; отворил третьи, золотые, — глядь, а там, за золотыми дверями, сидит его жена, пряжу прядет, — и такая она грустная, что и глянуть на нее страшно...

Как увидала Ивана-царевича, так и бросилась к нему на шею:

— Как я по тебе, голубь мой сизый, соскучилась! Если еще бы немножко, может, ты никогда бы больше меня и не увидел...

Так от радости и плачет! А уж он и не знает, то ли он на этом или на том свете!..

И обернулась она снова кукушкой, взяла его под крыло — полетели!

Вот прилетели в его царство, и обернулась она опять человеком и говорит:

— Это меня мой батюшка проклял и отдал на целых три года в услужение, а теперь я свое наказанье отбыла.

Воротились они домой и стали себе жить счастливо.

Источник и примечания

Оксамит — бархат.

Царевна-жаба. — Записал И. Рудченко. Народные южнорусские сказки. Издал И. Рудченко. Вып. I, Киев, 1869.

Составитель сборника и переводчик Григорий Николаевич Петников

  • Украинские сказки и легенды. Издательство «Таврия», г. Симферополь. 1971 г. 352 c.